Истории и анекдоты › Истории о Ребе
Богатый скряга из Кракова
Раввин Довид Шохет из Торонто однажды получил приглашение от организации в Буффало, штат Нью-Йорк, выступить на тему благотворительности перед аудиторией студентов университета, в большинстве неевреев, среди которых были и священники. У него были сомнения. С одной стороны, он хотел просвещать; с другой — хотел избежать межрелигиозных споров. Поэтому он позвонил в секретариат Любавичского Ребе и попросил одного из секретарей передать вопрос Ребе.
Ответ пришёл сразу: Ребе сказал, что он должен согласиться и непременно закончить лекцию историей о богатом скряге из Кракова.
Раввин Шохет с головой ушёл в подготовку (хотя настойчивость Ребе именно насчёт этой истории казалась ему немного необычной). Когда настал день, он полетел в Буффало и прочитал увлекательную двухчасовую лекцию об уникальности подхода Торы к цдаке. Когда публика уже готова была аплодировать, он объявил, что хочет рассказать ещё одну историю.
Почти четыреста лет назад в городе Кракове жил богатый еврей по имени Исроэль. Никто толком не знал его фамилии, и никому это не было важно, потому что он был жалким человеком. Он жил в большом роскошном доме и был очень богат, но был жестокосердным скрягой, и все его сторонились. Если ничего не подозревающий сборщик пожертвований стучал к нему в дверь, его встречало резкое «Денег нет!» и дверь, захлопнутая перед носом.
Хотя обзывать людей обидными прозвищами запрещено, этот старик был настолько скуп, что в конце концов все стали звать его «Исроэль-гой», говоря, что только нееврей может быть таким чёрствым к другим евреям. К сожалению, прозвище прижилось.
Так продолжалось много лет. По правде, все совсем забыли о старом скупце, пока однажды погребальное общество, Хевра Кадиша, не получило известие, что его зовут к постели старика. «Вот две тысячи долларов, — объявил он. — Больше вы от меня ни гроша не получите, так что не просите. Я хочу, чтобы меня похоронили на хорошем месте, не у забора и не у свалки, и написали на моём надгробии: Исроэль-гой». Затем он произнёс «Шма», закрыл глаза и через несколько дней умер.
Никто точно не знал, сколько ему было лет — может, девяносто, может, больше, — но одно было ясно: на его похоронах никто не плакал. По правде говоря, почти никто и не пришёл, и похоронили его не совсем там, где он просил. Но на надгробии написали то, что он хотел: ИСРОЭЛЬ-ГОЙ.
Так закончился печальный эпизод в истории Кракова. Так, по крайней мере, думали.
Однажды днём, примерно через неделю, раввин города, рабби Йом-Тов Липман Геллер, услышал стук в дверь. Открыв, он увидел около пятидесяти голодных лиц.
«Да, чем могу помочь? — спросил он в изумлении. — Откуда вы все?»
«Мы отсюда, из Кракова, — воскликнул один из них, — и мы голодны. Мы весь день ничего не ели».
Раввин не понимал, что происходит, но пригласил всех в дом, нашёл каждому место, и пока его жена готовила им что-нибудь поесть, выслушал их историю. Сколько они себя помнили, эти бедняки каждый день ходили в бакалейную лавку и брали, что им было нужно. Нужно было только расписаться — и всё. Но со вчерашнего дня лавочник отказывается им что-либо давать, и потому все они голодны.
«Очень странно, — подумал раввин. — Столько голодных, и все отсюда, из Кракова! Может, они лгут? Я должен разобраться». Он дождался, пока они доедят, и велел прийти завтра утром.
Потом он надел пальто, сказал жене, что скоро вернётся, и пошёл к дому городского казначея. Ещё издали он увидел толпу и у той двери, а подойдя ближе, услышал, как казначей пытается навести хоть какой-то порядок в хаосе.
«Ой! Как я рад, что вы здесь! — закричал казначей, увидев раввина. — Загляните внутрь, у меня дом тоже полон. Тут, наверное, триста человек, и это уже вторая смена. Большая группа только что ушла!»
«Я знаю, — ответил раввин. — Они приходили и ко мне, другие люди, но голодные, и все говорят, что они из Кракова. Я просто этого не понимаю». Когда все были накормлены, а казначей раздал немного денег на завтрашнюю еду, они вдвоём пошли к дому лавочника.
«Конечно, — сказал лавочник, — я всем давал еду. Они расписывались, а в конце каждой недели я относил счёт тому богатому старику, который только что умер, тому, кого звали Исроэль-гой. Так продолжалось, я бы сказал, лет сорок, а то и больше, ещё до того, как лавка стала моей. Он был моим лучшим покупателем, этот старик. Но он всё время предупреждал меня никому не рассказывать, даже жене. Каждый раз, расплачиваясь, он говорил, что если узнает, что людям известно, кто платит, он перестанет».
Раввин созвал весь город на кладбище. Все глаза были устремлены на него, когда он вышел из толпы, встал у изножья могилы и заговорил.
«Исроэль, Исроэль! Мы пришли сегодня сказать, что нам жаль». Он помолчал; тишину нарушали приглушённые всхлипы в толпе. «Я знаю, тебе не нужны наши извинения, но нам жаль. Нам жаль, что мы были так жестоки, жесточе, чем обвиняли тебя. И нам жаль, что никто не был тебе другом и что никому по-настоящему не было до тебя дела».
Теперь плач стал громче; рыдали почти все. Раввин дождался тишины, вытер глаза и продолжил: «Я знаю, ты хотел, чтобы на твоём надгробии были слова „Исроэль-гой“. Что ж, я сделал кое-что, на что ты, надеюсь, не обидишься. Я попросил камнереза добавить одно слово». С этими словами раввин сдёрнул покрывало, и вместо «Исроэль-гой» надпись теперь гласила: ИСРОЭЛЬ ГОЙ КАДОШ — Исроэль, святой «гой».
Раввин Шохет закончил лекцию, и публика выразила своё одобрение овациями.
Когда он уже пожал все руки и направлялся к выходу, к нему подошёл молодой священник и спросил, нельзя ли поговорить с ним наедине. В глазах юноши была какая-то странная искренность, и раввин Шохет назначил встречу на следующий день после обеда у себя в гостиничном номере. Молодой человек пришёл в назначенное время, сел и попросил раввина повторить рассказанную историю, а затем объяснить несколько моментов. Он глубоко вслушивался в ответы, а когда они закончили, пожали друг другу руки и расстались.
Спустя годы раввин Шохет, приехав в Израиль, молился у Стены Плача, когда к нему подошёл молодой бородатый бреславский хасид и тепло пожал ему руку. «Вы меня узнаёте? — спросил он. — Я тот священник, который приходил к вам много лет назад в гостиничный номер». Раввин Шохет смотрел на него, настолько поражённый, что не мог говорить.
«Вы не знаете, что сделала со мной та история о скряге, — продолжал молодой человек. — Видите ли, моя мать была еврейкой, но держала это в тайне. Во время войны она бежала из Польши в Америку и там вышла замуж за набожного католика. Быть евреем в те времена было нелегко. Перед самой смертью она рассказала мне ту же самую историю и добавила, что мы евреи и что тот святой, щедрый еврей, который сотни лет назад тайно содержал сотни людей в Кракове, был моим прадедом. Ваша история разбудила то, что спало в моей душе, и теперь я вернулся к себе».
Прошло несколько лет, но теперь раввин Шохет понял, почему Любавичский Ребе настаивал именно на этой истории.
Еще: истории о ребе
Читать об этом подробнее
Цдака: еврейская заповедь благотворительностиЧто означает цдака, сколько традиционно дают евреи, восемь ступеней благотворительности и как сделать ее ежедневной привычкой.
Любавичский Ребе: кем был рабби Менахем-Мендл Шнеерсон?Кем был Любавичский Ребе, его жизнь и руководство, его учение и почему его влияние ощущается в еврейских общинах всего мира.